Историческое пространство XIII века

Маалуф Амин "Крестовые походы глазами арабов"

century13th.narod.ru
for_chuda@inbox.ru
Версия для печати. Вернуться к сайту 06.12.2007


Часть пятая. Отсрочка (1187-1244).

Когда правитель Египта решил отдать франкам Иерусалим,
все страны ислама потрясла буря возмущения.


Сибт-Ибн-аль-Джаузи, арабский хронист (1186-1256).


Глава одиннадцатая. Несостоявшаяся встреча.

          Почитаемый как герой после отвоевания Иерусалима, Саладин не стал менее подверженным критике: дружеской критике со стороны близких людей и всё более язвительным нападкам со стороны противников.

          Салахеддин, – говорит Ибн аль-Асир, – никогда не выказывал твёрдости в своих решениях. Когда он осаждал какой-нибудь город, и его защитники сопротивлялись некоторое время, он охладевал и снимал осаду. А ведь монарх не должен поступать так, даже если судьба ему благоприятствует. Лучше иногда потерпеть неудачу, оставшись твёрдым, чем иметь успех и затем расточить плоды своей победы. Ничто лучше не иллюстрирует эту истину, нежели поведение Салахеддина в отношении Тира. То, что мусульмане потерпели неудачу перед этим городом, исключительно его вина.

          Не проявляя открытой враждебности, моссульский историк, верный династии Зенги, постоянно сдержан по отношению к Саладину. После Гиттина, после Иерусалима, Ибн аль-Асир присоединился к общему восторгу арабского мира, что, однако, не мешало ему без всяких послаблений отмечать ошибки героя. И в том, что касается Тира, упрёки историка совершенно справедливы.

          Каждый раз, овладевая каким-нибудь франкским городом или крепостью, скажем Акрой, Аскалоном или Иерусалимом, Салахеддин позволял вражеским рыцарям и солдатам удаляться в Тир, так что город стал практически неприступен. Приморские франки отправляли послания тем, кто был за морями, и те обещали придти им на помощь. Не следует ли сказать, что именно сам Салахеддин некоторым образом организовал оборону Тира против его армии?

          Нельзя, конечно упрекать султана за великодушие, которое он проявлял в отношении побеждённых. Его нежелание проливать бесполезную кровь, его строгое соблюдение обязательств, трогательная благородность всех его поступков, имеют в глазах Истории такую же ценность, как и его завоевания. И, тем не менее, нельзя отрицать, что он совершил серьёзный политический и военный промах. Он знал после захвата Иерусалима, что бросает вызов Западу и что тот отреагирует. В этих условиях разрешить десяткам тысяч франков обосноваться в Тире, наиболее укреплённом городе побережья, значило создать идеальный плацдарм для нового вторжения. Самое главное было то, что в отсутствие короля Ги, всё ещё находившегося в плену, рыцари нашли вожака, обладавшего чрезвычайной упорностью, человека, которого арабские хронисты зовут «аль-Маркиш», маркиз Конрад Монферратский, недавно прибывший с Запада.
          Саладин, хотя и сознавал опасность, но недооценивал её. В ноябре 1187 года, через несколько недель после завоевания Святого Града, он начал осаду Тира. Но делал он это без особой решительности. Древний финикийский город не мог быть взят иначе как при массированной поддержке египетского флота. Саладин знал это. Однако он предстал перед стенами города со всего лишь десятью судами, пять из которых были скоро сожжены защитниками в результате дерзкой и неожиданной атаки. Остальные корабли отплыли в направлении Бейрута. Лишившись военного флота, мусульманская армия могла наступать лишь с узкого горного карниза, соединявшего город с материком. В этих условиях осада могла длиться месяцы. Тем более что франки под действенным руководством «аль-Маркиша», очевидно, были готовы драться до последнего. Утомлённые этой бесконечной кампанией, большинство эмиров советовало Саладину отступить. Султан мог бы с помощью золота убедить некоторых из них остаться с ним, но зимой солдаты стоили дорого, а государственная казна была пуста. Да и сам он устал. Поэтому он демобилизовал половину своих войск и, сняв осаду, отправился на север, где можно было отвоевать немало городов и крепостей без особых усилий.
          Это был новый триумфальный марш мусульманской армии: Латакия, Тартус, Баграс, Сафита, Каукаб… – список завоеваний был длинным. Проще перечислить, что осталось у франков на Востоке: Тир, Триполи, Антиохия с её гаванью и ещё три изолированных крепости. Но наиболее дальновидные лица в окружении Саладина не могли заблуждаться на этот счёт. Стоит ли заниматься новыми завоеваниями, если нельзя быть уверенным в том, что это предотвратит новое вторжение? Сам султан демонстрировал полнейшую безмятежность. «Если франки придут из-за моря, их постигнет та же судьба, что и живущих здесь!» – сказал он, когда сицилианский флот показался перед Латакией. При этом он не остановился перед тем, чтобы выпустить Ги в июле 1188 года, заставив, правда, того торжественно поклясться, что он никогда больше не поднимет оружие против мусульман.
          Этот последний подарок стоил ему дорого. В августе 1189 года франкский король, изменив своему слову, прибыл и стал осаждать приморский город Акра. Силы, которыми он располагал, были скромными, но с этого времени суда стали приходить каждый день, выливая на побережье одну за другой волны западных воителей.

          После падения Иерусалима, – рассказывает Ибн аль-Асир, – франки стали носить чёрную одежду и отправлялись за море, чтобы просить помощи во всех странах и особенно у Великого Рума. Чтобы побудить людей к мщению, они носили рисунок, изображавший Мессию, да снизойдёт на него мир, залитого кровью и рядом – нещадно бьющего его араба. Они говорили: «Посмотрите! Вот Мессия, а вот Мухаммед, мусульманский пророк, который убивает его!» Взволнованные франки собирались в поход, включая женщин, а те, кто не мог пойти, оплачивали расход тех, кто шёл сражаться вместо них. Один из вражеских пленников рассказывал мне, что он единственный сын своей матери, которая продала дом, чтобы снарядить его. Религиозные и душевные побуждения франков были таковы, что они оказывались готовы преодолеть невероятные трудности, чтобы добиться своего.

          Действительно, с первых дней сентября войско Ги получало подкрепления непрерывно. Так началось сражение у Акры, одна из наиболее долгих и мучительных франкских кампаний. Акра была построена на полуострове, имевшем форму носа: на юге находился порт, на западе – море, с севера и востока – две мощные стены, которые сходились под прямым углом. Город находился в двойном окружении. Вдоль стен, которые прочно удерживались мусульманским гарнизоном, франки образовывали всё более плотную дугу осады, но они должны были защищаться от находившейся в их тылу армии Саладина. Поначалу эта армия пыталась окружить и уничтожить франков. Но скоро Саладин понял, что это ему не удастся. Хотя мусульмане и одерживали победы во многих стычках, франки немедленно восполняли потери. Каждый день из Тира или из-за моря к ним прибывала очередная порция воинов.
          В октябре 1189 года, когда битва у Акры была в самом разгаре, Саладин получил из Алеппо известие о том, что к Константинополю и далее в направлении Сирии приближается «король аламанов», император Фридрих Барбаросса с двумястами или двумястами пятьюдесятью тысячами солдат. Султан был очень обеспокоен этим, сообщает нам верный Бахаеддин, находившийся тогда рядом с Саладином. «Видя крайнюю серьёзность положения, он счёл необходимым призвать всех мусульман к джихаду и сообщить калифу о ходе событий. Он поручил мне встретиться с правителями Синджара, Джазиры, Моссула и Ирбиля и побудить их выступить со своими воинами для участия в джихаде. Затем я должен был отправиться в Багдад, чтобы добиться действий от главы правоверных, что я и сделал». Чтобы вывести калифа из летаргического состояния, Саладин сообщил ему в письме, что «папа, который находится в Риме, велел франкскому народу идти на Иерусалим». Одновременно Саладин направил послания правителям Магриба и Испании, предлагая им придти на помощь своим братьям, «как это делают франки Запада по отношению к восточным единоверцам». Во всём арабском мире энтузиазм, вызванный отвоеванием, уступил место страху. Поговаривали, что месть франков будет ужасной, что предстоит новая кровавая бойня, что Святой Град будет вновь утрачен и что и Сирия и Египет попадут в руки завоевателей. Но в очередной раз случай или провидение оказались благосклонными к Саладину.
          Триумфально пройдя через Малую Азию, германский император весной 1190 года достиг Коньи, столицы наследников Кылыч-Арслана, быстро овладел ею и отправил эмиссаров в Антиохию с вестью о своём прибытии. Армяне на юге Анатолии забили тревогу. Их священники направили Саладину послание, умоляя защитить их от этого нового франкского вторжения. Но вмешательство султана не понадобилось. 10 июня в сильную летнюю жару Фридрих Барбаросса купался в небольшой речке у подножия горы Таурус и, став, вне сомнения, жертвой сердечного приступа, утонул «в том месте, – говорит Ибн аль-Асир, – где вода едва доходила до бедра. Его армия рассеялась, и Аллах таким образом избавил мусульман от злодейства германцев, которые среди франков являются особо многочисленными и упорными».
          Итак, немецкая угроза была чудесным образом устранена, но она несколько месяцев сковывала Саладина и мешала ему вступить в решительный бой с теми, кто осаждал Акру. Теперь же ситуация вокруг этого прибрежного палестинского города оказалась замороженной. Хотя султан и получил достаточно подкреплений, чтобы не опасаться контрнаступления, прогнать франков было уже невозможно. Между стычками рыцари и эмиры приглашали друг друга на пиры и спокойно беседовали, иногда даже предаваясь азартным играм, как сообщает Бахаеддин.

          Однажды люди обоих лагерей, устав от сражений, решили устроить поединок между детьми. Два мальчика вышли из города, чтобы померяться силами с двумя юными неверными. В пылу борьбы один из мусульманских мальчиков прыгнул на своего соперника, опрокинул его и схватил за горло. Видя, что он может его убить, франки подошли и сказали ему: «Остановись! Теперь он твой пленник, и мы хотим его выкупить». Он взял два динара и отпустил противника.

          Несмотря на подобные развлечения, положение воюющих сторон было не слишком весёлым. Было много убитых и раненных, свирепствовали эпидемии, а зимой затруднялось снабжение. Особенно беспокоило Саладина положение гарнизона Акры. По мере прибытия кораблей с Запада морская блокада становилась всё более суровой. Пару раз египетскому флоту, насчитывавшему несколько десятков кораблей, удавалось прорваться в гавань, но потери были тяжёлыми, и султан был вынужден прибегнуть к хитрости, чтобы накормить осаждённых. В июле 1190 года он велел подготовить в Бейруте большое судно, наполненное хлебом, сыром, луком и баранами.

          На это судно взошла группа мусульман, – рассказывает Бахаеддин. – Они оделись как франки, побрили бороды, повесили на мачты кресты и для вида разместили на палубе свиней. Они приблизились к городу, спокойно проходя между вражескими кораблями. Их остановили и сказали: «Вы же идёте в Акру!» Изобразив удивление, наши ответили: «Неужели вы ещё не взяли город?» Франки, уверенные, что имеют дело с себе подобными, сказали: «Нет, мы ещё не взяли её». «Что ж, – сказали наши, – тогда мы причалим у лагеря, но за нами ещё одно судно. Его нужно скорее остановить, чтобы оно не пошло в город». Моряки из Бейрута по счастью заметили дорогой, что за ними следует франкский корабль. Вражеские суда тотчас направились к нему, тогда как наши на всех парусах устремились к Акре, где их встретили с криками радости, поскольку в городе царил голод.

          Но такие уловки не могли повторяться часто, и поскольку армии Саладина не удавалось разжать тиски, Акра должна была в конце концов капитулировать. По мере того, как проходили месяцы, шансы для новой победы мусульман, нового Гиттина, казались всё более слабыми. Вместо того чтобы редеть, поток западных воинов только прибывал. В апреле 1191 года король Франции Филипп Август высадился со своими войсками в окрестностях Акры, а за ним, в начале июня, прибыл Ричард Львиное Сердце.

          Этот английский король, «Малек аль-Инкитар», – говорит нам Бахаеддин, – был человеком храбрым, энергичным, дерзким в бою. Уступая в ранге королю Франции, он был богаче и более прославлен как воин. По пути он остановился на Кипре и овладел им, и когда он появился перед Акрой в сопровождении двадцати пять галер, забитых людьми и военным снаряжением, франки издали крики радости и зажгли большие костры, чтобы отпраздновать его прибытие. Что касается мусульман, то это событие наполнило их сердца страхом и дурными предчувствиями.

          Тридцатитрёхлетний рыжеволосый гигант, носивший корону Англии, был прототипом воинственного и легкомысленного рыцаря, идейное благородство которого едва ли могло скрыть ошеломляющую грубость и полное отсутствие моральных ограничений. Но если никто из западных пришельцев не мог устоять перед его обаянием и несомненной харизмой, сам Ричард был очарован Саладином. С момента своего прибытия он искал встречи с ним. В послании к аль-Адилю он просил устроить встречу с его братом. Султан ответил без промедления: «Короли встречаются только после заключения договора, ибо негоже знакомиться и трапезничать вместе и в то же время воевать», но он разрешил своему брату встретиться с Ричардом при условии, что каждый из них будет окружён своими солдатами. Таким образом, контакты продолжались, но без особых результатов. «В действительности, – объясняет Бахаеддин, – намерения франков, направлявших к нам своих послов, состояло главным образом в том, чтобы узнать наши сильные стороны и наши слабости. Мы же, принимая их, имели ту же самую цель». Хотя Ричард искренне стремился к знакомству с завоевателем Иерусалима, он, конечно, прибыл на Восток не для переговоров.
          Покуда продолжались эти обмены посланниками, английский король активно готовился к последнему штурму Акры. Совершенно отрезанный от мира, город жил впроголодь. Лишь немногие великолепные пловцы могли ещё добраться сюда, рискуя своей жизнью. Бахаеддин рассказывает о подвиге одного из этих людей.

          Речь идёт, – говорит он, – об одном из наиболее удивительных и наиболее показательных эпизодов этого сражения. Был такой мусульманский пловец по имени Исса, который имел обыкновение нырять ночью под вражеские корабли и выплывать с другой стороны, где его поджидали осаждённые. Обычно он переправлял привязанные к его поясу деньги и письма, адресованные гарнизону. Однажды ночью, когда он нырял с тремя сумками, в которых были тысяча динаров и множество писем, его обнаружили и убили. Мы очень скоро узнали, что случилось несчастье, поскольку Исса всегда сообщал нам о своём прибытии, выпуская к нам голубя из города. Но в эту ночь мы не получили никакого известия. Через несколько дней жители Акры, находившиеся у воды, увидели тело, выброшенное на берег волнами. Приблизившись, они узнали пловца Иссу, который как всегда имел на поясе золото и воск, чтобы запечатать письма. Видели ли вы когда-нибудь человека, который выполнил свою миссию после смерти также примерно, как он делал это ещё живой?

          Но героизма отдельных арабских воинов было недостаточно. Положение гарнизона Акры стало критическим. В начале лета 1191 года призывы осаждённых превратились в крики отчаяния: «Мы находимся на пределе наших сил и нам не остаётся ничего иного, как капитуляция. Завтра, если вы ничего не сделаете для нас, мы попросим пощады и покинем город». Саладин впал в депрессию. Теперь он утратил все иллюзии относительно осаждённого города и плакал горькими слезами. Приближенные опасались за его здоровье, и доктора прописали ему снадобье для успокоения. Он велел глашатаям идти и кричать по всему лагерю, что начинается массивная атака для освобождения Акры. Но эмиры не последовали призывам. «Зачем, – вопрошали они, – бесполезно подвергать опасности всю мусульманскую армию?» Франки ныне столь многочисленны и столь укреплены, что любое наступление будет самоубийственным.
          11 июля 1191 года, после двух лет осады, на стенах Акры вдруг появилось знамя с изображением креста.

          Франки громко закричали от радости, тогда как в нашем лагере все оторопели. Солдаты плакали и горевали. Что до султана, то он был подобен матери, которая только что потеряла своё дитя. Я пошёл повидать его и сделал всё возможное, чтобы его утешить. Я сказал ему, что теперь надо думать о будущем Иерусалима и прибрежных городов и заняться судьбой мусульман, пленённых в Акре.

          Превозмогая боль, Саладин отправил посланника к Ричарду, чтобы обсудить условия освобождения узников. Но англичанин спешил. Решив использовать свой успех для начала широкого наступления, он не находил времени, чтобы заниматься пленными ещё в большей степени, чем султан четырьмя годами ранее, когда франкские города один за другим попадали в его руки. Единственное отличие состояло в том, что Саладин, не желая возиться с пленными, отпускал их.
          Ричард же предпочёл их истребить. Две тысячи семьсот солдат гарнизона Акры были собраны перед стенами города вместе с примерно тремя сотнями женщин и детей из их семей. Связанные верёвками и представлявшие собой одну живую массу, они подверглись ожесточённой атаке франкских воителей, вооружённых саблями, копьями и даже камнями. Бойня продолжалась, пока не стихли последние стенания. Решив таким образом проблему самым оперативным способом, Ричард покинул Акру во главе своих войск. Он направился к югу вдоль побережья, сопровождаемый своей флотилией, тогда как Саладин пошёл параллельным путём через внутренние земли. Стычек между двумя армиями было много, но ни одна из них не стала решающей. Султан понимал теперь, что он не сможет помешать агрессорам снова взять под свой контроль прибрежную зону Палестины и ещё в меньшей степени – уничтожить их армию. Его стремления ограничивались тем, что он сдерживал их, преграждая им любым способом путь к Иерусалиму, потеря которого была бы ужасной для ислама. Он чувствовал, что переживает самые мрачные часы своей жизни. Глубоко огорчённый, он, однако, старался сохранить моральный дух своих войск и своих приближенных. Он признавался им в том, что терпит серьёзные неудачи, но при этом говорил, что он и его народ находятся у себя дома, а франкские короли всего лишь участвуют в экспедиции, которая рано или поздно закончится. Разве король Франции не покинул Палестину, проведя на Востоке сто дней? И этот король Англии, разве он не говорил всё время, что спешит вернуться в своё далёкое королевство?
          И правда, Ричард всё чаще делал дипломатические шаги. В сентябре 1191 года, когда его войскам удалось добиться некоторых успехов, в частности на прибрежной равнине Арсуф, к северу от Яффы, он стал настаивать на заключении скорейшего договора в письмах к аль-Адилю.

          Умирают и ваши и наши, – говорил он ему в одном из посланий, – земля разорена, и дело совсем не ладится и у вас и у нас. Не кажется ли тебе, что этого достаточно? У нас только три причины для раздора: Иерусалим, Истинный Крест и земля. Что касается Иерусалима, то это наша святыня и мы никогда не откажемся от неё, даже если нам придётся биться до последнего. Относительно земли, мы бы хотели владеть тем, что находится к западу от Иордана. Что же до Креста, то для вас это только кусок дерева, тогда как для нас он бесценен. Пусть султан отдаст его нам, и пусть настанет конец этой изнурительной борьбе.

          Аль-Адиль незамедлительно сообщил обо всём брату, который, прежде чем ответить, посоветовался со своими главными помощниками:

          Святой Град столь же наш, как и ваш; для нас он даже важнее, потому что именно сюда совершил наш Пророк своё чудесное ночное путешествие и именно тут будут собраны все мусульмане в день Последнего Суда. Поэтому не может быть и речи о его оставлении. Мусульмане не покинут его никогда. Что касается земли, то она всегда была нашей, а ваш захват её – лишь временное явление. Вы смогли обосноваться здесь только по причине слабости мусульман, живших тут прежде, но раз уж началась война, мы не позволим вам пользоваться вашими владениями. А Крест представляет собой важный козырь в наших руках, и мы не расстанемся с ним, не добившись взамен важных уступок в пользу ислама.

          Жёсткость обоих посланий не должна вводить в заблуждение. Хотя каждый представлял свои максимальные требования, ясно, что компромисс не исключался. Действительно, через три дня после этого обмена посланиями, Ричард сделал брату Саладина очень любопытное предложение.

          Аль-Адиль вызвал меня, – рассказывает Бахаеддин, – чтобы сообщить мне о результатах последнего обмена письмами. Согласно предложенному соглашению, Аль-Адиль должен был взять в жёны сестру короля Англии. Последняя была вдовой умершего правителя Сицилии. Англичанин привёз её с собой на Восток и предложил ей выйти замуж за аль-Адиля. Новобрачные будут жить в Иерусалиме. Король отдаст те земли, которыми владеет, от Акры до Аскалона, своей сестре, которая станет королевой побережья, «сахеля». Султан же отдаст свои приморские владения брату, который будет королём сахеля. Крест будет доверен им, а пленники с обеих сторон получат свободу. Потом, после заключения мира, король Англии вернётся в свою заморскую страну.

          Очевидно, аль-Адиль был прельщён. Он поручил Бахаеддину сделать всё возможное, чтобы убедить Саладина. Хронист обещал попробовать.

          Я предстал перед султаном и повторил то, что услышал. Он сразу сказал мне, что не видит тут ничего, что было бы неприемлемо, но что, по его мнению, король Англии сам никогда не пойдёт на такое соглашение и что тут имеет место какая-то насмешка или хитрость. Я трижды просил его дать одобрение, что он и сделал. Тогда я вернулся к аль-Адилю, чтобы сообщить ему о согласии султана. Аль-Адиль поспешил отправить во вражеский лагерь посланника с ответом. Но проклятый англичанин велел сказать ему, что его сестра страшно разгневалась, когда он представил ей своё предложение: она поклялась, что никогда не отдаст себя мусульманину!

          Как и предполагал Саладин, Ричард пробовал схитрить. Он надеялся, что султан отвергнет его план в целом, и это сильно не понравится аль-Адилю. Приняв предложение, Саладин, напротив, вынудил франкского монарха открыть свою двойную игру. Действительно, на протяжении многих месяцев Ричард пытался наладить с аль-Адилем особые отношения, называя его «мой брат», потакая его амбициям, дабы использовать против Саладина. Подобная тактика была в то время обычным делом. Султан, со своей стороны, применял аналогичные методы. Ведя переговоры с Ричардом, он одновременно договаривался с правителем Тира, «аль-Маркишем Конрадом», отношения которого с английским монархом были крайне напряжёнными, поскольку он подозревал, что Ричард хочет забрать его владения. Он дошёл до того, что предложил Саладину союз против «морских франков». Хотя султан не воспринял это предложение всерьёз, он воспользовался им, чтобы усилить своё дипломатическое давление на Ричарда, который был столь недоволен политикой маркиза, что через несколько месяцев организовал его убийство!
          После того, как все манёвры короля Англии провалились, он попросил аль-Адиля устроить ему встречу с Саладином. Но ответ последнего был тот же, что и несколькими месяцами ранее:

          Короли встречаются только после заключения договора. И как бы то ни было, – добавлял он, – я не понимаю твой язык, и ты не понимаешь мой, и нам нужен переводчик, которому бы мы оба доверяли. Пусть такой человек будет послом между нами. Когда мы достигнем соглашения, мы встретимся, и между нами воцарится дружба.

          Переговоры тянулись ещё год. Укрепившись в Иерусалиме, Саладин не спешил. Его мирные предложения были просты: каждый сохраняет то, чем владеет; что касается франков, то, если они согласятся, пусть совершают паломничества в Святой Град безоружные, но город останется в руках мусульман. Ричард, горевший желанием встретиться с султаном, пробовал форсировать ход событий, дважды устраивая походы на Иерусалим, но не нападал на него. Наконец, чтобы дать выход своей избыточной энергии, он на протяжении нескольких месяцев занимался сооружением грозной крепости у Аскалона, мечтая превратить её в опорный пункт для будущей экспедиции в Египет. Когда строительство завершилось, Саладин потребовал, чтобы крепость перед заключением мира была снесена до основания.
          В августе 1192 года Ричард находился на грани нервного срыва. Тяжело больной, покинутый многими рыцарями, упрекавшими его в том, что он не попытался вновь овладеть Иерусалимом, обвиняемый в убийстве Конрада и осаждаемый друзьями, требовавшими немедленного возвращения в Англию, он не мог больше откладывать свой отъезд. Он чуть ли не умолял Саладина оставить ему Аскалон. Но ответ был отрицательным. Тогда он направил очередного посла, повторяя своё пожелание и добавляя, что если приемлемый мир не будет заключён через шесть дней, «он будет вынужден провести зиму здесь». Этот завуалированный ультиматум заставил Саладина улыбнуться. Попросив посла присесть, он обратился к нему со следующими словами: «Ты скажешь королю, что я не уступлю в том, что касается Аскалона! Что же до его плана провести здесь зиму, то это, я думаю, дело неизбежное. Он ведь знает, что землю, которой он владеет, у него отберут, как только он уйдёт. Возможно даже, что её отберут и до его ухода. Неужели он действительно хочет провести тут зиму, находясь в двух месяцах пути от своей семьи и от своей страны, будучи в своём лучшем возрасте и имея возможность наслаждаться жизнью? Я же смогу провести здесь зиму, лето, потом ещё зиму и ещё лето, потому что нахожусь среди моих детей и близких, которые заботятся обо мне, и у меня есть армия для лета и другая армия для зимы. Я старый человек, которому осталось только радоваться, что он живёт. Я останусь тут и подожду, пока Аллах даст победу одному из нас».
          Очевидно, эти слова произвели на Ричарда впечатление, поскольку через несколько дней он дал знать, что готов отказаться от Аскалона. И вот в конец сентября 1192 года был подписан договор на пять лет. Франки сохраняли за собой прибрежную зону от Тира до Яффы и признавали власть Саладина над остальными землями, в том числе и над Иерусалимом. Воины Запада, получив гарантии султана, устремились в Святой Град, чтобы помолиться на могиле Христа. Саладин учтиво принимал наиболее знатных паломников, даже приглашая их разделить с ним трапезу и подтверждая в их присутствии свою твёрдую решимость сохранить свободу поклонения святыням. Но сам Ричард отказался ехать в Иерусалим. Он не хотел входить в качестве гостя в тот город, в который он обещал войти как завоеватель. Через месяц после заключения мира он покинул Восток, так и не увидев ни Гроб Господень, ни Саладина.
          Султан в конце концов вышел победителем из этого мучительного противоборства с Западом. Правда франки захватили несколько городов и получили отсрочку почти на сто лет. Но они уже никогда больше не смогли создать государство, которое бы могло диктовать свои условия арабскому миру. Фактически они уже не имели больше государств, а только поселения.
          Несмотря на свои успехи Саладин чувствовал себя разбитым и несколько ослабленным. Он уже вовсе не был похож на харизматичного героя Гиттина. Его власть над эмирами уменьшилась, его хулители становились всё более и более язвительными. Физически он сильно сдал. По правде говоря, его здоровье никогда не было отличным, что вынуждало его уже много лет регулярно обращаться за помощью к придворным врачам в Дамаске и в Каире. В частности в египетской столице он прибегал к услугам знаменитого арабского «табиба» иудейской веры из Испании Мусы ибн-Маймуна, более известного под именем Маймонид. Помощь врача была особенно необходимой, поскольку в самый разгар войны с франками султан был подвержен частым приступам малярии, которые на долгие дни приковывали его к постели. Но в 1192 году его врачи были обеспокоены не развитием какой-либо болезни, а его общей слабостью, чем-то вроде преждевременного старения, которое констатировали все, кто находился около султана. Саладину шёл ещё только пятьдесят пятый год, но он сам ощущал, что его конец близок.
          Последние дни своей жизни Саладин провёл мирно в своём любимом городе Дамаске в кругу родных и друзей. Бахаеддин больше не покидал его, любовно отмечая каждый из его жестов. В четверг 18 февраля 1193 года он встретился с ним в цитадели в дворцовом саду.

          Султан сидел в тени, окружённый самыми юными из его детей. Он спросил, кто ожидает его во дворце. «Послы франков, – ответили ему, – а также группа эмиров и вельмож». Он велел позвать франков. Когда они предстали перед ним, у него на коленях сидел один из его малышей, эмир Абу-Бакр, которого он нежно любил. При виде франков с их бритыми лицами, подстриженными волосами и в странных одеяниях, ребёнок испугался и стал плакать. Султан извинился перед франками и прервал встречу, не выслушав то, что они хотели ему сообщить. Потом он спросил меня: «Ел ли ты сегодня что-нибудь?» Это была его манера приглашать к трапезе. Он сказал ещё: «Пусть нам принесут что-нибудь поесть!» Нам принесли рис с простоквашей и другие лёгкие блюда, и он поел. Это ободрило меня, поскольку я думал, что он совсем потерял аппетит. Некоторое время он чувствовал себя плохо и ничего не брал в рот. Он с трудом передвигался и извинялся по этому поводу перед людьми.

          В этот четверг Саладин почувствовал себя настолько хорошо, что встретил верхом караван паломников, вернувшихся из Мекки. Но через два дня он уже не смог подняться. Мало-помалу он впал в летаргическое состояние. Когда весть о его болезни разнеслась по городу, жители Дамаска стали опасаться, что в их городе скоро восторжествует анархия.

          Боясь грабежей, с рынков увезли ткани. И каждый вечер, когда я уходил от постели султана, чтобы вернуться домой, на моём пути собирались люди, пытавшиеся понять по выражению моего лица, не случилось ли уже неизбежное.

          2 марта вечером комнату больного наполнили женщины дворца, которые не могли удержаться от слёз. Состояние Саладина было столь критическим, что его старший сын аль-Афдаль попросил Бахаеддина и другого помощника султана, кади аль-Фадиля, провести ночь в цитадели. «Это было бы неразумно, – ответил кади, – ибо, если горожане не увидят нас уходящими, они подумают о худшем, и могут произойти грабежи». Чтобы наблюдать за больным, пригласили шейха, который жил в цитадели.

          Он читал стихи из Корана, говорил об Аллахе и о жизни после смерти, а султан лежал без сознания. Когда я пришёл на следующее утро, он уже был мёртв. Да сжалится над ним Аллах! Мне рассказали, что когда шейх читал стих, где было сказано: «Нет иного бога кроме Аллаха, и к нему я возвращаюсь», султан улыбнулся, его лицо осветилось, и после этого он испустил дух.

          Узнав вскоре о его смерти, многие жители Дамаска направились к цитадели, но стражники не позволили им войти. Только великие эмиры и главные улемы получили разрешение принести свои соболезнования аль-Афдалю, старшему сыну покойного, восседавшему в одном из залов дворца. Поэтам и проповедникам было велено хранить молчание. Самые юные из детей Саладина выходили на улицу и присоединялись к плачущей толпе.

          Эти невыносимые сцены, – рассказывает Бахаеддин, – продолжались до полуденной молитвы. Потом тело обмыли и одели в саван; всё необходимое для этого пришлось заимствовать, ибо у султана не было ничего своего. Хотя меня пригласили на церемонию обмывания, которую проводил улем ад-Давлахи, я не нашёл в себе мужества присутствовать. После полуденной молитвы гроб, обёрнутый сукном, вынесли наружу. Увидев похоронную процессию, толпа разразилась жалобными криками. Потом группа за группой стала подходить, чтобы помолиться его праху. Потом султана отнесли в дворцовый сад, где за ним ухаживали во время его болезни, и похоронили в западном крыле. Его предали земле в час послеполуденной молитвы. Пусть Аллах освятит его душу и озарит его могилу!


          Примечания автора:

          Согласно мусульманской традиции Аллах отправил Пророка ночью в чудесное путешествие из Мекки к мечети аль-Акса, а потом вознёс на небеса. При этом имела место встреча с Иисусом и Моисеем, что символизировало преемственность «религий Святой Книги».
          Для восточных людей – арабов, армян или греков, – борода была символом мужественности. Бритые лица большинства франкских рыцарей казались забавными, а иногда и позорными.
          Среди многочисленных западных сочинений, посвящённых Саладину, следует упомянуть труд С. Лейн-Пуля, опубликованного в 1898 под названием «Саладин и падение Иерусалимского королевства» («Saladin and the fait of the kingdom of Jerusalem»), которое к несчастью долгое время было предано забвению. Оно переиздано в Бейруте (Khayat, 1964).


Hosted by uCoz